Рейтинг@Mail.ru
САЙТ АНДРЕЯ ХАЧАТУРОВА

О БЕГЕ И НЕ ТОЛЬКО...

(путевые заметки ультрамарафонца)

Моя страница на

"АРМЕЙСКИЕ РАССКАЗЫ"

Армейские рассказы

ХОТЬ ОГРАНИЧЕННО, НО ГОДЕН!
армейские воспоминания 1980-1982 г.г

Наступила первая осень после моего восемнадцатилетия и военкомат всерьёз заинтересовался тем, что я ещё до сих пор не в сапогах… Правда, в армии я по всем статьям был элементом лишним – больные лёгкие, никакой желудок, плоскостопие в самой крайней степени его проявления. Ко всему этому прибавился совсем свежий и сложный перелом обеих берцовых костей левой ноги. Гипс, в котором я провёл более трёх месяцев, сняли совсем недавно, и я реально прихрамывал, а уж о том, чтобы какие-то прыжки с борта машины совершать и вообще речи не было.

Хирург, судя по всему, вообще не понял зачем меня на медкомиссию вызвали, но его мнение было далеко не последним. Всем командовал прапорщик из второго отделения, за которым давно приклеилась слава настоящего зверюги. Он грёб всех, кто под руку попадался. Говорят, грёб и деньги, но врать не буду, в то время массовые «отмазы» как-то не практиковались. Призвали, значит надо идти.

Стою у кабинета хирурга, жду вердикта. Выходит оттуда парень, такой же призывник:

- Возьмут тебя

- ?

- Хирург прапору про болезни и переломы, а тот говорит – до Твери пешком прогнать и всё само пройдёт…

Дали мне статью нестроевую и приписали в стройбат: «В Астрахани служить будешь…».

Но, на областном призывном пункте решили иначе, и отправился я в Белоруссию, Брестскую область, город Берёзу.

Стройбат наш оказался образцово-показательным, что совсем не плюс, потому как подобный расклад предполагал не только выполнение рабочей нормы, но и приличное количество муштры, и боевой подготовки. Ну, а главной нашей задачей, как выяснилось позже, было осушение болот белорусского Полесья, то есть – мелиорация.

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Интересная штука получается. Жили себе люди. Разные. По характеру, умственному развитию, возрасту. Вдруг этих людей выдёргивают из привычной среды, бреют наголо, экипируют в мешковатую одежду и они, эти люди в момент становятся одинаковыми!

Одинаково испуганными грядущей неизвестностью и очень похожими на малых детей, ну какой-то незащищённостью своей. А тут ещё и «деды», прямо у ворот части встречающие прибывшее пополнение характерным жестом и криками: «Вешайтесь!!!».

Правда, дедов тех оказалось мало, потому как наш призыв менял как минимум 4/5 всего личного состава. Осталось сколько-то «черпаков», тех, кто перевалил рубикон первого года службы. Вот они резко в дедов и превратились, гораздо раньше положенного срока.

А мы сменили целый призыв молдаван, оставивших после себя яркие воспоминания, которыми с нами позже делились и старослужащие, да и офицеры тоже. Первое, что о них долго ещё напоминало, можно было услышать на любой поверке. «Яу», вместо «Я», на молдавский манер, отвечали те, кто служил дольше нас. И уж не знаю, насколько верить, но передавалась история про то, как молдавские родители скинулись, да и пригнали на станцию Береза целую железнодорожную цистерну вина, чтоб и детям хватило, и офицеры довольны были…

ВЕСЁЛЫЕ КАРТИНКИ

Сидим в казарме, опасливо подглядывая чуждую и совсем непонятную жизнь за окном. Там огромный плац, вокруг него какие-то здания. Потом выяснилось, что это штаб, столовая и клуб.

Куда можно? Куда нельзя? Кто его знает!!!

Один из решившихся выйти на улицу делится приобретённым опытом: «Вы когда из казармы выходите, шапку здесь оставляйте, а то честь отдавать надо будет». Все слушают и некоторые даже верят. Наивные… Устав решили обмануть.

Попутно идут философские рассуждения на тему: «А если отказаться принимать присягу – домой отправят? Её ж не могут заставить принять. И вообще, до присяги, мы все тут свободные люди!». Ага! Свободные!!! Иди и скажи это кому-нибудь, сразу объяснят про все виды свобод…

Узнали, что если в группе находимся, тогда честь всем отдавать не надо, просто кто-то один подаёт команду «Смирно» при прохождении мимо старшего по званию.

Пришли в курилку возле казармы, выбрали «глашатая», сидим... Вот и офицер как раз мимо идёт. Спокойный такой, весь в своих мыслях. Дикий вопль: «Смирно!!!» и вся курилка вскакивает. Бедняга чуть не подпрыгнул от испуга: «Вы с ума что-липосходили!!! В курилке честь не отдаётся!!!».Чертыхаясь уходит…

Чуть позже мимо нас, походкой повидавшего всё на свете, гордо перемещается старослужащий. Сидим спокойно и вдруг: «Вы чосалаги?!! Оборзели?!! Службу поняли?!! Честь кто отдавать будет?!!».

Да как тут жить, чтоб на тебя не орали всё время, как на последнего идиота?! Как выжить в этом кошмаре, правил которого мы не знаем?!

ХИТРЫЙ ХАЧИК

В последующие дни мы часто слышали один и тот же вопрос на предмет «понимания службы» и терялись в догадках – как на него отвечать. Любой вариант вызывал «праведный» гнев, за которым следовало наказание разной степени сложности. На самом деле, это лишь один из элементов обучения правилам казарменной жизни.

И ответ пришёл позже, именно с пониманием этой самой службы, когда ты уже совершенно спокойно ориентируешься во всех уставных и неуставных закавыках, придуманных в пределах замкнутого армейского мира. Справедливости ради стоит сказать, что некоторые из нас к пониманию шли достаточно долго и от того страдали как морально, так и физически.

Мне было легче, я только недавно вышел из не менее сложноустроенного и тоже достаточно жестокого мира мореходки, а потому прекрасно понимал, что если и учиться на ошибках, то желательно на чужих. Смотри вокруг, просекай ситуацию, делай выводы, не повторяй наказуемых промашек. Всё просто!

То, насколько глубоко я изучил хитросплетения условий той жизни, можно понять из трансформации моих армейских кличек. Поначалу всё было просто – Хачик. Тут даже думать не надо почему. Затем, где-то через полгода, я стал Хитрый Хачик, а вот на втором году службы просто Хитрый…

При этом я не хитрил ни на грамм, а лишь эксплуатировал предложенные условия с максимально-возможной для себя и своих друзей пользой. Именно поэтому советоваться ко мне ходили практически все, вплоть до самых отпетых. Тех, кто сначала натворит дел, а потом начинает думать, как из ситуации выкручиваться. Вот здесь и пригождался Хитрый Хачик. Наверное, поэтому мне не приходилось отстаивать свои права с применением физической силы, достаточно было работать головой. Постепенно и офицеры начали воспринимать меня как «парня с головой», что кстати не всегда плюс, потому как вызывает некие опасения на тему: «Нафига нам тут слишком умные…».

НЕТ ПРЕДЕЛА СОВЕРШЕНСТВУ… ИЗДЕВАТЕЛЬСТВ

Казалось бы – стройбат. Т.е вполне себе нестроевая служба. Ну, для тех больных, кто не дотянул до «освободительной статьи». На самом деле всё оказалось гораздо иначе.

Призыв наш порядка трёхсот душ. Сотня из Тверской губернии, двести из среднеазиатских республик, в основном узбеки и туркмены. Из русскоязычных больных мало, в основном те, кто имел нелады с законом. Южные ребята тоже не из отличников. Либо судимые, либо из таких далёких кишлаков, где понятия о русском языке заканчивались пониманием, что он в принципе существует.

Командиры наши решили сразу закрутить гайки так, чтобы ни у кого даже мысли не возникало вспоминать своё героическое прошлое. Условия жизни и работы были приближены к концлагерным настолько, что казалось – добавь трубу крематория и будет полный комплект. Я не шучу и не преувеличиваю – волю ломали и непосильным трудом, и никому не нужной муштрой, и рукоприкладством, и лишением сна.

А вот теперь попробую дать примерную картину той жизни краткими и самыми яркими зарисовками.

СТОЛОВАЯ

«На приём пищи выходи строиться!», - долгожданный крик дневального. Рота летит из казармы на плац, и единой сотней, поделённой на три взвода замирает в строю:  «Правое плечо вперёд! Песню запе-ВАЙ!»…

Вы думаете, до столовой далеко и мы развлекаем себя песней, чтобы время скоротать? Не угадали! Столовая напротив, по прямой метров двадцать. А мы нарезаем бесконечные круги-прямоугольники по плацу, вбивая ноги в асфальт так, как будто хотим до американских шахтёров на противоположной стороне Земли достучаться.

«РотАА!!!», - и стук сапог усиливается в разы.

«Не слышу!!!», - и ещё сильнее ноги в асфальт…

Несколько профилактических кругов, и мы с надорванными глотками и отбитыми ногами стоим у долгожданной двери: «Спрррава по одному…. Отставить!», - очередной издевательский этап. Продолжительность его напрямую зависит от того, насколько быстро у нас за спиной окажется другая рота, тогда их сержант или прапор крикнет нашему: «Давай уже! Мои тоже жрать хотят!».

Но, это совсем не финал издевательств на пути к еде. Забегаем за огромные длинные столы и замираем: «Рота сесть! Встать!!! Сесть! Раздатчики пищи встать! Сесть!», и снова для всех: «Встать, сесть….». Теперь мы уже вколачиваем не ноги в асфальт, а зады в грубые деревянные лавки.

Наконец командир утомляется. Последний раз сажает роту, поднимает раздатчиков и даёт долгожданную команду: «Приступить к приёму пищи!». Расхватываем куски хлеба. Раздатчики, по одному на каждый стол, плещут в алюминиевые миски какую-то похлёбку, иначе не назовешь. Грохочут ложки, с максимальной скоростью работают челюсти. Только начинают тянуться руки за вторым как: «Побросали куски! Убежали строиться!!!». И снова: «Левое плечо вперёд! Песню запеВАЙ! Рота!!! Не слышу!!!».

Первое время чувство голода было постоянно-изматывающим. Мало того, что еда такая, к которой можно привыкнуть уже только на последних стадиях полного оголодания. Да ещё и время на эту «еду» ограничивается размером осознания своей значимости, а по сути дури, приведшего тебя в столовую  представителя комсостава.

Любая замеченная попытка спрятать в карман кусок хлеба приводила к экзекуции типа: «Вот сейчас вся рота будет стоять, и смотреть, как этот гад будет жрать целую буханку перед вами! А потом вы все ещё из-за него будете строевой незапланированной заниматься…».

Напоминаю, я о Советской армии пишу, а не о дисциплинарном батальоне или концлагере для политзеков.

ОТБОЙ

«Построились на вечернюю поверку!», - и началась долгая процедура зачитывания ста двадцати одних и тех же фамилий. Стоим в две шеренги, спиной к ряду двухэтажных кроватей. В голове уже муть от длинного изматывающего дня. Желание одно – упасть и забыться. Как бы не так! А поиздеваться?

«Рота отбой!», - топот, грохот, скрип и скрежет коек. Тишина, каждый замер в том положении, в котором успел оказаться на момент завершения отведённых сорока пяти секунд. В требуемом идеале тело должно располагаться под одеялом, форма строго определённым образом сложена на тумбочке, сапоги под койкой с аккуратно вставленными в них портянками.

Но идеал, на то и существует, чтобы быть труднодостижимым, а значит: «Рота пАдъём!». И вот все вскакивают, одеваются, строятся, чтобы потом снова и снова скидывать  складывать одежду, прыгать в койку, вскакивать, падать…

Причём, одной из хитростей армейской жизни является «перевод стрелок» вины за происходящее с издевающейся над всеми оборзевшей от власти сволочи, на одного из «испытуемых». Каждый раз всем демонстрируется тот, кто виноват в том, что сон откладывается. Но, и этому «ежедневному шоу» тоже наступает конец. Свет гаснет, звучит финальное: «Рота отбой!».

Вы думаете, что действительно отбой наступил? Наивные!!!

Наступает очередь дежурного по роте, который идёт по рядам коек, сдёргивая одеяла с «избранных»: «Вставай! На взлётку строиться!».

Взлёткой назывался пол той половины казармы, в которой располагались нежилые помещения – кабинеты разные, каптёрка, ленинская комната, умывальники… Строились на ней после отбоя те, кто сумел заполучить какое-то взыскание за длинный день. Да и просто без взыскания, так, за ради профилактики…

Самым страшным ночным кошмаром было оказаться «на полах» отдраивая ту самую взлётку стёклышком. Пнул дежурный ведро полное воды, и скоблишь доски осколком стекла до полной белизны. Только добился идеального состояния определённого участка, как появляется ненавистный дежурный и… Проводит ребром каблука длинный чёрный след. Всё по новой….

Верх мазохистического совершенства этой процедуры состоял в том, что в 5.45 тебе командовали отбой, после которого ты должен был обязательно лечь в постель. А в 6.00 звучала общая команда: «Рота пАдъём!». Человек спал 15 минут. Именно спал, моментально проваливаясь на максимально возможную глубину небытия, из которой его практически сразу же вытаскивали.

Я был на полах раза два, точно уже не помню. Потом, неожиданным спасением от тупого и унизительного труда стал мой почерк. Все мы, в первые дни службы,заполняли разнообразные  анкеты, и кто-то из офицеров сделал вывод, что я вполне сгожусь на роль ротного писаря. Сразу хочу пояснить, что это не совсем то, что вы сразу подумали. Если в строевой части это становится твоей профессией, то у нас у нас в стройбате всё совсем иначе. Днём ты на равных со всеми условиях работаешь, а вот ночью наступает время «писарских обязанностей». От попадания на полы спасает, но сна совсем не прибавляет – сидишь в ленинской комнате как минимум до трёх, а то и до подъёма.

Не могу забыть, как перед какой-то серьёзной вышестоящей проверкой на меня навалили обновление безумного количества документации. И совершенно точно помню, что за трое суток удалось в общей сложности поспать лишь полтора часа…

ПОНИМАНИЕ СЛУЖБЫ

Постепенно к «просто переписыванию» прибавились обязанности редактора ротного, а затем и батальонного «Боевого листка», каких-то стенгазет и прочих «начал журналистики». Эту ситуацию уже можно было потихонечку нагибать в сторону своей пользы. Не всё ж по ночам, или когда у остальных свободное время.

Сначала узнал, что редактор боевого листка вроде как должен иметь освобождение от ПХД. Это «парково-хозяйственный день», который происходит в течение нескольких часов по субботам.  Вся часть приводится в порядок и каждый получает конкретное  задание внутри казармы или снаружи.

В очередную субботу решил рискнуть. Старшина ставит индивидуальные задачи, доходит до меня, набираюсь наглости, прекрасно понимая, что могу нарваться на неприятности: «Товарищ прапорщик! У меня боевой листок…». В ответспокойное: «Иди пиши». Супер! Сработало! Значит, понимаю я службу, постепенно…         

Дальше - больше. Писать каждую неделю тупые призывы на одну и ту же тему мне надоело достаточно быстро. Арифметические подсчёты «сколько листков до дембеля осталось» сначала ввергло в уныние, а потом привело к ещё одной, совершенно наглой попытке употребить ситуацию с пользой для себя. Я просто изготовил два листка, с содержанием, подходящим под все эти большевистские трудовые лозунги и вся моя загруженность в очередной ПХД состояла в том, чтобы сменить листок, привесив на него новую картинку, вырезанную из журнала – чтоб не примелькалась ненароком. Т.е делал лёгкий абргрейд.  Картинки клеил на зубную пасту – держит надёжно и менять легко.

И это проходило! Ведь армейская служба в принципе замешана на принципе – чем проще, тем надёжнее. Ну, во всяком случае, у нас в стройбате всё было устроено именно так.

Громкий недовольный вопль в свою сторону я услышал лишь раз…

Пришёл к нам, ближе к окончанию первого года службы, майор на должность замполита батальона. Перевели его из германского контингента, и весь его внешний вид говорил, что он штатный стукач, а сюда его прислали с конкретной целью стучать на комбата, ну и на остальных офицеров тоже. Его нос, с которого, казалось, всегда свисала противная капля, постоянно влезал в самые укромные места. Его противный скрипучий голос преследовал нас совершенно тупыми придирками.

Очередная суббота. Сменил листок в рамке под стеклом и двигаюсь по каким-то своим делам, с чувством исполненного долга. Хорошо, что далеко не успел отойти!

Совершенно дикий вопль: «Кто редактор боевого листка?! Кто!!!». Разворачиваюсь. Лечу на всех парах:

- Товарищ майор. Рядовой Хачатуров;

- Вы чтОО творите рядовой!!! СООбражаетЕЕ!!!

- ??? (Вытянувшись молчу, понимая, что это сейчас самая правильная позиция. В голове проносится – кто настучал?!! Кто мое изобретение раскрыл?!!)

- Да как Вы посмели?!

- Что посмел, товарищ майор? (честные глаза, невинное лицо)

- Да кто Вам позволил Ленина!!! Внизу текста повесить?!!! Он только наверху может быть!!!!

- Виноват! Сейчас всё исправлю!!!

Отлегло! Эту мелочь я в две секунды! Выхватываю из под стекла листок, лечу к тумбочке, где у меня уже целый архив картинок. Беру образ  совершенно нейтрального солдата, леплю на пасту. Несусь назад. Майор стоит на том же месте, недовольно раздувая ноздри и противно перетаптываясь.

- Всё переделал товарищ майор! Так пойдёт?

- Вот это совсем другая история. Умеете же, если захотите! Впредь прошу подобных политических ошибок не совершать. Вам доверен идеологический фронт!

Этот пример я не могу забыть по причине его исключительной тупизны и одновременно исключительной показательности устройства Той жизни.

В дальнейшем я раскрутил «писарскую тему» до максимально-возможных пределов. На втором году службы, когда самоволки стали делом обыденным и в выходные рота строилась на неожиданные поверки с завидной частотой, я на эти построения практически полностью забил.

При выкликании моей фамилии кто-нибудь из друзей кричал в ответ: «Пишет!». Что пишет и где пишет, обычно не выяснялось. А, если в свободное время меня вдруг отлавливал командир роты, со словами: «Иди сделай то-то…». Я уверенно-бодро отвечал: «Меня старшина роты попросил написать… Мне этого не делать? Ваше приказание исполнять?». Обычно проходило на уровне: «Ну, если уже попросил…». Совершенно аналогичный вариант был и со старшиной, но тогда «просил» уже командир роты, или ещё кто…

А НАГРУЗКИ ТО НАМ МАЛО…

Практически с первого дня службы мне повезло встретить людей, с которыми все два года мы жили дружной компанией. Нас было трое - я, Серёга и Васька. Так уж сложилось, что мы оказались в одном отделении и наши жизненные принципы-интересы были достаточно близки. Оба друга были чуть старше меня, женаты и с детьми. Когда засилье насилия первого года миновало, нам стало слегка скучновато, и мы решили всерьёз заняться спортом. Построили втайне от всех спортивный городок в лесу, за забором части. Все снаряды придумали и воплотили сами, из подручных материалов. К делу подошли основательно, применив все виды возможных фантазий. Использовали те возможности, что были на работе - сварочный аппарат, например. Резина от старых тракторных камер шла на эспандеры. В общем, постоянно что-то усовершенствовали и выдумывали. По факту получается, что на каждую свою силовую тренировку мы уходили в самоволку. Хоть и в ближайший лес, но за забором части.

Но и этих занятий нам оказалось недостаточно. Решили бегом дополнить. Как раз в то время объект, на котором мы работали, располагался в километрах десяти-пятнадцати от части. С командиром договорились, он у виска пальцем покрутил и разрешил.

Все на машине едут на работу, а мы выбегаем. Сердобольные белорусские водители жалеючи предлагали подвезти и совершенно не понимали причины отказа. Удивляться этому не стоит, ведь наше поведение можно считать совсем не логичным для тех условий, когда каждый старался увильнуть от лишней нагрузки.

НОВЫЙ ГОД

Приближается Новый год. Ну как же его не отметить! То есть – не выпить по этому случаю! Вся казарма гудит хитрыми планами. Офицеры тоже не идиоты – им пьяная рота нафиг не нужна. Выясняют про заначки через штатных стукачей, да и просто исходя из многолетнего опыта. В казарме постоянные профилактические шмоны, во время которых из заветных мест извлекаются бутылки и кто-то скрипит зубами в ответ.

Поняв, что прятать в роте практически бесполезно, народ стал устраивать схроны на улице, рассуждая: «Типа покурить выйдем, и…». Ага! Кто ж вас выпустит, наивные!

Наверное не зря меня всё-таки Хитрым называли… Наблюдая за происходящей суетой я сразу пришел к выводу, что прятать надо на самом видном месте, и устроил тайник в… тумбочке. То есть именно там, где проверяли практически каждый день.

А проверяли как? Открыли дверцу, дежурный взгляд на аккуратно разложенный набор разрешено-обязательных вещей, закрыли дверцу.

Беру кусок фанеры по размеру внутреннего пространства, ставлю бутылки к задней стенке, вставляю фанеру. Фактически создаю «двойное дно». Наглость беспредельная, риск велик.Обнаружат, сразу понятно кто хозяин, тут не отвертишься. Но, кто не рискует, тот Новый год не отмечает!

Наступил день, к которому все так готовились. Точнее ночь. Объявили отбой и народ начал совершать попытки проникновения за стены казармы. Через дверь не выпускают. За окнами тени в фуражках – не выпрыгнешь…

А мы с друзьями спокойно отодвигаем фанерку и с Новым годом!

РАБОТА

Хоть и называлась наша часть строительным батальоном, но основной род деятельности был связан с мелиорацией. Полесье белорусское осушали. Летом крепили мелиоративные каналы, зимой вязали фашины – один из главных элементов этого крепежа.

Фашина - крепко стянутый проволокой пучок крупных веток и мелких деревьев длиной 4-4.5 метров и диаметром 20-25 сантиметров. А может длина была и на метр меньше… Слишком много лет прошло с тех пор.

Выбрасывают тебя в какое-нибудь болотистое редколесье и пошла работа. Разбиваемся на пары и идём заготавливать подходящий хворост. Рубишь  – таскаешь, рубишь – таскаешь. Натаскал на дневную норму, значит пора вязать. Для этого через каждые полметра ставятся козлы, которые сам же и делаешь. Затем надо из мотка проволоки нарубить нужной длины куски. И последний штрих – изготовление инструмента стяжки этих веток. Что-то типа «аппарата» похожего на нунчаки, тоже из подручных палок и всё той же проволоки. Набросал на козлы нужное количество деревьев и начинай через каждые 20 см стягивать. Один «нунчаками» работает, второй проволоку закручивает. В результате должен получиться одинаковый по диаметру во всю длину продукт. Будешь халявить, пытаясь сэкономить хворост стягивать послабее, скорее всего, придётся переделывать. Мастер, из гражданских, принимая работу, выудит из глубины красиво сложенной кучи пару штук некондиции и забракует всю партию.

Поначалу дневная норма в 20 фашин казалась никогда-невыполнимым заданием. Сложно было выбрать правильное место, вокруг которого с минимальной переноской можно было заготовить хвороста фашин на 50. Трудно было рассчитать нужное количество сырья для выполнения дневной нормы. Не было навыков в изготовлении козлов и «нунчак», да и сам процесс стяжки шёл медленно. Петли получались слабыми, рукавицы рвались в клочья, на руках не выводились страшные порезы от острых краёв проволоки.

Потом пришла логистика в расчетах заготовки. Пришла уверенность, в том, что если сегодня мы нарубим деревьев на 50 фашин, значит, завтра их свяжем, выполнив двухдневную норму. А потом и по 50 штук в день стали шуровать, и даже в одиночку работать.

Научились и хитро маскировать некондицию в красивых пирамидальных кучах. Если она маленькая, значит будешь перед мастером перекидывать-пересчитывать. А вот когда большая, тогда, скорее всего, считать будут по торчащим с торца комлям. Значит, нужно сделать их полноценными, а вот в середине можно и сэкономить… Целая наука.

Но, по большей части старались работать максимально честно, потому как мастера из числа белорусов, к нам добрых чувств почему то не питали, и о любом браке с видимым удовольствием докладывали отцам-командирам. Те, в свою очередь, тут же напоминали нам, что: «В рабочее время вы стройбат, а во все остальное – мотострелки».

Невыполнение нормы каралось марш-броском с работы в расположение части, либо им же, но уже с полной боевой выкладкой по прибытии в часть. Особым наказанием считались «пробежки» в ОВЗК – общевойсковом защитном комплекте, или попросту «химзащите». Для тех, кого Бог миловал от близкого знакомства с данной штукой, рассказываю  – это прорезиненный, совершенно герметичный костюм, полное облачение в который завершает противогаз. Летом из него просто выплываешь…

Условия работы на первом году службы тоже были приближены к концлагерным. Отделение, оно же бригада. В принципе, на каждое отделение предполагалось по бытовому вагончику, но вход туда нам был заказан. В нём барствовал ефрейтор или сержант. Провалился под лёд в болото – сохни на улице. Привезли обед в старых термосах – жри замерзающий суп прямо в сугробе, потом отскабливай от краев миски примерзшие макароны, которые достались на второе… А вечером марш-бросок и ночные полы…

Постепенно те, кто окончательно упал духом, стали искать пути выхода из этого ада. Он один – чем-то заболеть. Но, здесь следует учитывать, что любая жалоба на здоровье рассматривалась как попытка дезертирства и «лечилась» на тех же полах, и им подобных ночных «развлечениях», быстро отбивавших охоту ещё раз обращаться к отцу-командиру со столь глупыми сетованиями на свою никчёмную жизнь. Значит, оставалось что-то более существенное, чем банальная простуда с температурой.

Рассказы о том, что кто-то в соседней роте подхватил туберкулёз, теперь полежит с полгодика в гродненском госпитале, а потом и комиссуют, становились все более популярными. Но где ж его по заказу возьмешь, туберкулёз этот? А вот хороший перелом явно можно изобразить…

При мне, дошедший до полной безысходности сослуживец, попросил другого «хватануть»  обухом топора по руке ниже локтя. Что с ним стало дальше, не знаю, но перелом получился сложный, с осколками. Парня увезли в госпиталь, потом он ненадолго появился в части в гипсе и, похоже, уехал домой. Мечта сбылась!

ПОЧТИ ГАНГРЕНА

Попал как-то в «дезертиры» и я. Вечно мокрые ноги, да и общее истощение привели к тому, что на ногах, ниже колен, начали появляться незаживающие язвы. Количество их постепенно дошло до нескольких штук, боль они доставляли дикую, да ещё и прилипали-отлипали к кальсонам, потому как бинта не предполагалось в принципе, а больше перевязать было попросту нечем.

Как-то утром я понял, что правая нога у меня не влезает в сапог – распухла до неимоверных размеров. Надел валенки, в которых ездили на работу и похромал в общем строю в на завтрак. Перед входом в столовую командир нашей роты, который был в этот деньдежурным по батальону, сделал возмущённые глаза и заорал: «Ты что военный?! Оборзел в карягу?! Почему не по форме одет???».  Демонстрация ноги, которая с трудом умещалась в размеры валенка, сыграла положительную роль: «Бегом в санчасть, приведись в порядок и на работу!».

Батальонный врач, увидев ногу, тоже начал с крика: «Ты специально её до гангрены дотянул?! Не мог раньше прийти?!». Вялые возражения, что раньше об этом и думать нельзя было, да и сегодня-то я не собирался, просто на завтрак не по форме вышел, уже были никому не нужны. У меня отобрали повседневную форму, выдали пижаму и определили в палату. Лечение назначили простое – на гниющие язвы плескалась перекись водорода и всё, что там образовалось, стиралось ватой под скрежет моих зубов, а внутрь полагалась таблетка то ли анальгина, то ли аспирина. Всё! Просто и ясно!

Через пару часов после того, как батальон разъехался на работу, командир роты вспомнил обо мне и пришёл выписывать из санчасти. До сих пор не пойму – как врачу удалось меня отстоять, но похоже аргументы его были весомыми. Через закрытую дверь кабинета я услышал обрывки фраз, из которых явствовало, что если меня сейчас вернуть в роту, то гангрены и ампутации не миновать…

В санчасти я пробыл две недели. Лечение было однообразным, но я к этим регулярным экзекуциям привык быстро. А вот организм, которому вдруг дали неожиданный отдых после многомесячного прессинга, быстро пошёл на поправку – в прямом смысле слова, и скоро я уже начал видеть собственные щёки без зеркала.

За окном же шла иная жизнь, и наблюдать за ней со стороны было гораздо страшнее, чем находиться внутри её. Просто, там ты имел слишком мало времени для лишних раздумий, а здесь можно было полноценно оценить весь ужас происходящего…

ВРАГ ГОСУДАРСТВА

Именно так меня назвали наши доблестные офицеры, пугая «политической статьёй». А причина столь «тёплых» эпитетов заключалась в том, что я стал инициатором настоящего бунта, в котором участвовала вся наша рота, то есть – 120 человек. И длился тот бунт почти сутки.

… Один из наших товарищей возвращался из увольнения и, в котором по всей видимости, имел неосторожность слегка приобщиться к чему-то горячительному. Дежурный по КПП это дело унюхал, а дальше события перешли в остро-карательную плоскость. Сначала его бросили в камеру, которая там же и располагалась, представляя из себя нечто вроде бетонного мешка. Обычным делом было предварительное раздевание и добавление воды на пол, но в этот раз ребята со звездами на погонах решили ещё и порезвиться в конце рабочего дня – избили парня здорово. Случай рукоприкладства был уже не первым, но именно он стал тем, который сорвал все «предохранительные клапана» и наше возмущение выплеснулось на плац. Рота практически в едином порыве вывалила из казармы, но пока ещё представляла из себя малоорганизованное бунтарское сообщество. У меня же автоматически включились оргспособности, развитые ещё в школьные годы и родился лозунг-вопрос, неожиданно нашедший общее признание «А мы в какой армии служим китайской или советской? Почему с нами обращаются как с бесправным мясом? Кто отнял наши конституционные права?», и подобное в том же духе.

Честно говоря, не совсем теперь помню – почему сравнение именно с китайской армией пришло на ум. Видимо в то время идеологическая машина работала в направлении внушения мыслей о том, что там люди совсем бесправны и готовы к исполнению любого приказа.

Постояв, погалдев на плацу мы пошли в казарму и там у меня родилась новая идея – спать не ложимся, все пишем письма министру обороны. Текст будет един и придумал его, естественно, я.

Весть о том, что мы там что-то пишем, поначалу ввергла командиров в состояние паники, и они начали подпускать к нам парламентеров из числа тех, к кому у нас общепозитивное отношение. Но накал возмущения не спадал, уж слишком долго и много всего мы терпели до этого. Поняв, что за пределы казармы мы не стремимся, и остальной личный состав к нам не присоединяется, нас оставили в покое – до утра.

Утром подтянулась «тяжелая артиллерия» - на плацу нас ждал комбат. Его мощная фигура внушала привычный трепет, да и бессонная ночь поумерила общий запал. Он произнёс отеческую пугающе-решительную речь и, оставив нас с ротными командирами, удалился в сторону штаба.

А те, уже успев проанализировать ситуацию более спокойно, приступили к изумительной по своей простоте процедуре, главный принцип которой «раздели и властвуй». Именно раздели…

Стоящие в едином строю сто двадцать человек сильны уже тем, что представляют собой некий монолит. А вот разорви его на части и нет уже монолита, есть лишь отдельные фигурки, каждая из которых вдруг начинает чувствовать свою полную беззащитность перед налаженной армейской машиной подавления воли.

В руках у ротного книга поверок. Вызывает по списку каждого на три шага из строя. И к каждому, кто в момент оказывается один на один со своей судьбой, лишь один вопрос-выстрел: «Рядовой! Вы чем-то недовольны?». Ответ стандартный: «Никак нет товарищ капитан». Далее идет команда следовать в расположение роты и ждать дальнейших указаний. А в роте уже работают другие офицеры, вытаскивая тех, кто послабее духом в отдельный кабинет на отдельный допрос. Похоже, нужные данные были получены и со мной все получилось по иной, чем с остальными схеме. Продержав на плацу до завершения процедуры «отречения» и оставив совершенно одного,  ротный приказал мне следовать в его кабинет, а уже там состоялся разговор по душам.

Смысл его был примерно следующим: «Теперь мы знаем, что это ты гад, всю кашу заварил. Расстрелять бы тебя на месте, но мы даже бить тебя не станем, ты ж сволочь какое-нибудь письмо напишешь. Но, знай, теперь ты у нас под приглядом – ещё хоть какой-то намёк на бунт и мы тебя посадим за антисоветскую агитацию…».

В тот день я надолго потерял веру в коллектив. А ситуация все равно сыграла свою роль – офицеры стали вести себя гораздо осторожнее и руки уже не распускали. То есть цели своей мы всё-таки добились.

КАНАЛЫ

С наступлением тепла род нашей деятельности поменялся кардинально. Теперь мы уже не вязали фашины, бродя по заснеженным лесам-болотам. Нам предстояло освоить непосредственно мероприятия по осушению Полесья, в которых эти пресловутые фашины были одной из составляющих процесса. Теперь мы работали уже не парами, а отделением-бригадой, и задача наша состояла в крепеже мелиоративных каналов.

Процесс это многогранный, состоящий из множества последовательных операций. Попробую коротко вспомнить, чтобы понимание было.

Приходим на канал, глубина достаточно пологих откосов которого составляет несколько метров. Дно его может быть как сухим, так и с водой. Наша задача сделать из этого всего этого небрежно-простоземляного дела окультуренное сооружение с заданной шириной укрепленного русла и максимально ровными, засеянными травой откосами.

Натягиваем нить и по ней начинаем через короткие промежутки вбивать под уклоном деревянные колья. Они могут быть от полуметра и больше – в зависимости от грунта. От этого же грунта зависит и то, сколько усилий и ударов кувалдой будет потрачено на каждый конкретный кол. К колам этим затем прижимаются фашины, которые также крепятся кольями. Ближайшие полметра за фашиной выравниваются-планируются и уже потом, на подготовленное ложе укладывается дёрн. В результате должны получиться две идеальных зеленых ленты, между которыми такое же ровное русло. Откос также планируется с помощью куска гусеницы от трактора, которую просто по нему протаскивают. Затем засевается трава и через пару недель канал просто не узнать.

С виду просто, на деле – тяжелейший физический труд.

Сначала надо найти поле с нормальной травой и желательно максимально-ровное. Затем нарезать дёрн специальной дернорезкой – железяка с ножом, которую цепляют к трактору. Полученную ленту нужно сначала нарубить топором на ровные куски, исходя из того, что потом эти куски нужно будет закидывать в тракторный прицеп, а затем скидывать с него на откос. То есть они должны быть в принципе подъёмными и не разваливаться при этих погрузках-выгрузках.

Продолжение будет…

Андрей Хачатуров
Фото автора

Комментарии ()

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru